Дневник адвоката-камикадзе: дело Георгия Юматова

Громкое убийство весной 1994 года всколыхнуло весь российский творческий мир. По обвинению в тяжком преступлении за решеткой оказался всенародный любимец, легенда российского кино — актер Георгий Юматов. Защищать популярного артиста на добровольных началах взялся один из лучших российских адвокатов Борис Кузнецов. С недавних пор известный адвокат живет в Латвии и пишет книгу на основе историй из своей богатой практики. Главу из этой книги под названием «Дело Георгия Юматова» он предоставил для публикации журналу «Открытый город». Сегодня мы предлагаем вам первую из трех частей истории. 

«Мы отвечаем за все, что было при нас»

15 апреля 1994 года, пятница. Москва, офис адвокатского бюро «Борис Кузнецов и партнеры».

Мой помощник Татьяна Николаевна Новикова:

— Борис Аврамович, Жариков. Соединять?

— Женя, привет! Что стряслось?

Уже не помню, ни когда, ни как я познакомился с Женей Жариковым, который в те годы возглавлял Гильдию актеров кино. Бюро заключило договор с гильдией на правовое обслуживание, и молодой, грамотный и очень мягкий адвокат Влад Бржозовский два раза в неделю приходил в две небольшие комнатки в Доме кино, которые занимала гильдия, знакомился с приказами и распоряжениями, визировал договоры. Он часто жаловался на Жарикова, который временами влезал в какую-нибудь авантюру, а потом вываливал на стол перед адвокатом несколько уже подписанных договоров и просил Влада: улаживай.

Я время от времени «врезал» Жене, но сердиться на него было просто невозможно, он широко улыбался, и эта знаменитая по многочисленным фильмам улыбка обезоруживала.

— Слушай, ты знаешь, что Жору Юматова арестовали?

— Читал. Все газеты об этом писали.

— У него какой-то странный адвокат. Его назначил следователь. Он говорит, что дело абсолютно ясное, попросил меня написать характеристику на Юматова. А я и многие артисты просто не верят, что Юматов взял, да так просто убил человека. Нужна твоя помощь.

— Женя, а кто будет заключать договор с бюро?

— У Юматовых денег нет, мы, конечно, соберем сколько-то…

— Женя, речь идет не о деньгах, денег я не возьму, Юматов мой любимый артист.
Фраза из фильма «Жестокость» по повести Павла Нилина, которую устами Юматова произносит герой фильма сотрудник уголовного розыска Венька Малышев: «Мы отвечаем за все, что было при нас», — девиз моей жизни. Мне нужно формальное основание для вступления в дело.

— Муза согласна, чтобы ты взял защиту Жоры.

— Женя, скажи мне, убийство было месяца два назад, где вы были все это время? Одно дело присутствовать на первом же допросе, а другое — брать дело, когда по существу обвинение сформулировано, все доказательства подшиты и пронумерованы.

Женя начал что-то мямлить, я прервал его.

— Сейчас я заеду к ним домой, подпишу договор, а потом поеду знакомиться с материалами дела. Позвоню тебе.

— Татьяна Николаевна, сделайте мне, пожалуйста, подборку всей прессы по Юматову.

Позднее в интервью известный в России художник Никос Сафронов утверждал, что это он привлек меня к делу Юматова. Это неправда. Я был хорошо знаком с Никосом, он недавно появился в Москве. Некоторые из его работ мне нравились и я нашел любителя современной живописи — сотрудника американской компании «Марс» Питера Криппендорфа, который купил у Никоса несколько работ, заплатив немалые суммы в долларах. Он добрый парень и мне искренне хотелось ему помочь. Позже мы с ним расстались, меня раздражала его манера самопиара. В одном из каталогов его работ была подпись: Galleria degli Uffizi. Эта картина висела в гостиной моей квартиры. Разговор закончился ссорой. Не помню, чтобы он знакомил меня с Юматовым.

Жильцы из актерского дома

Везет мне на творческих людей. Когда в 18 лет я только начинал работать в уголовном розыске, моя зона — территория обслуживания, включала от Эрмитажа на западе до Летнего сада на востоке, с Дворцовой набережной на севере к улицам, примыкающим к Невскому проспекту на юге, а также кусочек Невского в районе Главного штаба на той стороне, где висит знаменитая вывеска «Граждане, при артобстреле эта сторона улицы наиболее ОПАСНА». На этой «земле» кроме Эрмитажа был Русский музей, Музей-квартира Пушкина (Набережная Мойки, д. 12), Музей этнографии, Музей Ленина (Мраморный дворец), Малый оперный театр, Музей-квартира Бродского (художника). На зонального опера возлагалась задача раскрытия всех преступлений, совершенных на территории обслуживания.

Даже в те годы относительно благополучные с точки зрения состояния преступники воровали из музеев, частных коллекций, комиссионных магазинов и библиотек. Приходилось общаться со многими деятелями культуры, коллекционерами, артистами, писателями. Участвовал в раскрытии двух краж у Эдиты Пьехи, позднее перезнакомился со студентами и преподавателями театрального института, директорами музеев, с руководством Академии художеств. Потребность общения с деятелями искусства, видимо, компенсировала недостаток собственных талантов в этой области.

В столице, уже будучи адвокатом, по традиции стал оказывать юридическую помощь творческим людям. Среди моих клиентов были такие известные писатели, режиссеры, артисты как Римма Казакова, Анатолий Приставкин, Сергей Юрский, Валентин Гафт, Лия Ахеджакова, Иосиф Рахельгауз, Леонид Филатов, Николай Губенко, Олег Табаков и многие другие.

Но абсолютное признание в творческой среде положило дело Георгия Александровича Юматова.

Юматовы жили в доме, который известен в Москве как актерский дом, на улице Черняховского, рядом с метро «Аэропорт». Я встречал в скверике перед домом известного актера Всеволода Санаева, который шаркающей походкой медленно шел с палочкой. Под Юматовыми жил известный актер Михаил Глузский, с которым мне позднее пришлось познакомиться. Тут же жили Майя Булгакова, Татьяна Пельтцер, Людмила Шагалова, Любовь Соколова и режиссёр Леонид Гайдай.

Дверь мне открыла Муза Викторовна Крепкогорская, небольшого роста, с отекшим лицом. Когда-то популярный типаж советских девушек — белокурая, пухленькая с ямочками на щеках.

Трехкомнатная квартира, внушительная по московским меркам, большая прихожая, слева вход в небольшую комнатку Георгия Юматова, напротив входной двери — гостиная около 25 квадратных метров с двумя окнами, завешанными тяжелыми темно-красного цвета шторами. Справа от двери диван, небольшой журнальный столик, стены увешаны картинами в тяжелых золотых рамах, в основном это были копии известных западноевропейских художников. Справа из прихожей коридор, слева — вход в комнату Крепкогорской, в которую мне так и не удалось заглянуть за все годы нашего общения, справа — раздельные туалет и ванная, коридор оканчивается кухней. В квартире убрано, но ощущается запах старого сундука, где вместе с прабабушкиными вещами, старыми газетами и книгами завалялся кусок сыра.

— Это правда, мне Женя сказал, что вы согласились Жору защищать бесплатно?

— Да, Муза Викторовна.

— А вы к Жоре пойдете?

— Да, но сначала я изучу уголовное дело. А сейчас прошу вас подписать соглашение на защиту.

— Можно я прочитаю?

— Конечно.

Крепкогорская взяла договор и вышла из гостиной. Минут через 10 она возвратила мне подписанное соглашение.

— Муза Викторовна, расскажите, что произошло?

— Фрося умерла, мы с Жорой проплакали весь вечер, ночью он не мог заснуть.

…Следователь Фрунзенской (ныне Савеловской) межрайонной прокуратуры Москвы, не взглянув на ордер, протянул мне руку.


— Царев Алексей Юрьевич. Я рад, что у Юматова адвокат появился, а то неделю не могу дозвониться до адвоката по 49-й (адвокат, назначаемый следователем или судом — прим.ред). Хотел допросить Юматова, познакомиться с ним. Я недавно принял дело от другого следователя. С делом знакомиться будете?
Он подвинул мне тоненькую папку. Я достал блокнот и углубился в чтение.

— А кто позвонил в милицию?

— Со слов жены Юматова, он попросил ее позвонить в милицию.

— А почему не оформили явку с повинной?

Царев пожал плечами.

Из материалов дела

Погибший — Мадатов Захид-Оглы, 1957 года рождения, национальность — азербайджанец. Место рождения — Шуша (Нагорный Карабах). Прописан в Москве по ул. Чертановской в 1985 году, по месту прописки не проживал. Был уволен со стройки за прогулы. Без определенного места жительства и занятий. Был женат, жена его выгнала. За неделю до трагедии был принят на работу дворником в ЖСК артистов. Был поселен в сторожке этого же дома.

Акт судебно-медицинского вскрытия: причина смерти… это понятно, алкоголь — 3,5 промилле.

Из постановления о предъявлении обвинения в умышленном убийстве следовало, что у Юматова накануне умерла собака. Чтобы ее похоронить, Юматов обратился к Мадатову, который работал дворником в ЖСКа. А после похорон Юматов пригласил Мадатова к себе домой, где они распили бутылку водки. В ходе распития спиртных напитков между ними возник конфликт, в результате которого Юматов убил Мадатова выстрелом из охотничьего ружья Зауэр.

Я перерисовал схему расположения квартиры Юматова, которая прилагалась к протоколу осмотра места происшествия.

Вот этот рисунок.
Крестиком обозначено место нахождения стрелка (Юматова).

В день трагедии Юматов был опрошен наспех дежурным. Допроcил его следователь через три дня. Допрос поверхностный, формальный. Но и тогда протокол допроса, занимавший полторы страницы, сильно отличался от объяснения. Если в объяснении Юматов пишет, что Мадатов приставал к его жене, он пошел в другую комнату, зарядил ружье и выстрелил в него, то при допросе Юматов показал: «В момент допроса (первого) я был в шоке от случившегося, и, вероятно, в этот момент мое внутреннее актерское «я» подсказало, как объяснить случившееся». При этом Юматов полностью признает себя виновным в умышленном убийстве, но его показания в части обстоятельств невнятные «…возник конфликт…», «…он меня как-то оскорбил…», «…где взял ружье, точно не припомню…» Нет ни одного слова о том, как он заряжал ружье, где хранились патроны.

У меня в голове возникла отчетливая картина выезда оперативной группы на место происшествия. Для членов группы на месте происшествия и для следователя, который допрашивал Юматова, картина преступления была абсолютно ясна и проста, как апельсин. Есть труп, смерть наступила от огнестрельного ранения, ружье Юматова, Юматов не отрицает, распивали спиртное, возник конфликт, неприязненные отношения — обычное умышленное убийство.

— А почему опер опрашивал Юматова в больнице?

Я протянул следователю объяснение Юматова, где в графе «Место опроса» записано «20-я клиническая больница».

Царев еще раз пожал плечами.

— Я не обратил внимания. Впрочем, я еще и дело не прочитал.
Листаю дело: характеристики, сведения о погибшем, экспертиза ружья. Это все вторично. Самое главное — это 20-я клиническая больница.

— Алексей Юрьевич, если позволите, я дело на днях дочитаю.

Царев кивнул:

— Пожалуйста, только не затягивайте, дело пора отправлять в суд.

— Миша, — обращаюсь к своему водителю, — ты знаешь, где 20-я клиническая больница?

— Это в районе метро «Бабушкинская».

В регистратуре спрашиваю, как пройти в кабинет главного врача.

— А он вам зачем?

— Объясняю.

— Вот медсестра Тюрина, она дежурила в тот день и обрабатывала рану вашему Юматову.

— А с историей болезни можно ознакомиться?

— Только с разрешения главного врача.

Тюрина подтвердила, что она обрабатывала рану Юматову, и она указала на теменную область, а дежурный врач Филиппов наложил ему два шва.

Иду к главному врачу.

— Доброго здоровья.

— И вам.

— Я адвокат Георгия Александровича Юматова, мне необходимо ознакомиться с его историей болезни. Мне известно, что он к вам доставлялся 6 марта.

— Да, мне дежурный врач на следующий день утром доложил. Я сожалею, но не могу дать вам историю болезни без официального запроса.

— Доктор, сейчас я запрос составлю.

— Знаете ли, всякое может случиться, — заметил главврач, накладывая резолюцию на мой запрос, — идите в регистратуру.

Диагноз: резаная рана теменной области, длина — 4 см, ширина — 1 см, края острые, повреждение кожи и кожно-мышечного лоскута. Давность — не более 3 часов. Произведена первичная хирургическая обработка, наложены швы.
Это было уже кое-что.

Настала пора встретиться со своим подзащитным.

Когда умерла Фрося…

На третьем этаже тюрьмы «Матросская тишина», где находились следственные кабинеты и так называемая комната ожидания, всегда толпились адвокаты и следователи. Комната размером около 25 квадратных метров была разделена на две части железной решеткой и стеклом, за ней в окошке виднелась большая рыжая голова с кичкой на затылке. Анна Феропонтовна, так звали носителя рыжей головы, была таких размеров, что другим сотрудникам следственного изолятора приходилось протискиваться. Она забирала удостоверения, записывала посетителей в толстый журнал, ее оплывшее лицо с мелкими веснушками было наполнено важностью и строгостью. Мне однажды пришлось быть очевидцем, когда она отчитала следователя по особо важным делам Генеральной прокуратуры, который требовал пропустить его вне очереди, как особо важного с особо срочным и важным делом.

Как-то мне пришлось ожидать окончания врачебного осмотра моего клиента, в комнате ожидания мы оказались с Анной Феропонтовной вдвоем, тогда и выяснилось, что она трогательна и мила. Ее жизнь, о которой она поведала, была типичной для простой русской бабы: многочисленные аборты, запойные мужья и сожители, больная, разбитая параличом мать, одиночество в 14-метровой комнате в коммунальной квартире. Мне казалось, что ей было около 50 лет, оказалось, что на 15 лет меньше.

— Вы думаете, они сидят? — она махнула рукой вглубь коридора, откуда приводили подследственных. — Это мы сидим, они выйдут, отбудут и выйдут, а мы на пожизненном.

— Вы к кому?

Анна Феропонтовна подняла на меня бесцветные глаза и моргнула белесыми ресницами.

— В ордере все указано.

— Я у вас спрашиваю: вы к кому? Читать я и без вас умею, — и она еще раз заговорщически хлопнула ресницами.

— К Юматову.

Прошло еще минут десять.

— Кто к Юматову, проходите.

Вместо обычного шепота недовольства, адвокаты и следователи, стоявшие в очереди, почтительно расступились.

Георгия Александровича Юматова я живьем видел впервые. Описывать его не имеет смысла, читатель знает его лицо по многочисленным фильмам, единственно, на чем задержался взгляд, это на мощной мускулатуре под футболкой на сухощавом теле.

— Я адвокат Борис Кузнецов, ко мне обратился Женя Жариков с просьбой принять вашу защиту, Муза Викторовна согласна и подписала соглашение с моим адвокатским бюро.

Юматов поднял глаза, в них сквозил вопрос.

— У нас, — начал он.

— Я знаю, защищать вас я буду бесплатно. Как вы себя чувствуете?

— Вроде ничего, сердце побаливало, меня положили в больничную палату, врач каждый день заходит, уколы делают. Отношение хорошее, надзиратели приветливые, сначала все ходили на меня посмотреть, кто-то даже купил фруктов. Начальник тюрьмы вызывал, беседовал, вежливый такой мужик.

— Расскажите, что произошло в тот злополучный день.

— У нас предыдущим днем умерла Фрося, собака наша, она прожила с нами 11 лет, член семьи. Не мог заснуть, наглотался таблеток, все равно не спал. Муза проплакала весь вечер. Утром надо было похоронить Фросю, сил не было. Я вышел на балкон и увидел дворника, коловшего лед. Я спустился, поговорил с ним, сторговались на 10 тысячах. Он взял Фросю, завернул в одеяло и похоронил в углу нашего двора. Я позвал его домой помянуть Фросю. Он первоначально отказывался, поминать собаку у мусульман не принято, но потом согласился.

Сели в гостиной, я на диване, а Мадатов на стуле напротив меня. У меня было полбутыли водки, я налил себе в стопку, а Мадатову в стакан, я не знал его ни имени, ни фамилии, следователь сказал, на всю жизнь запомню. Потом мы поссорились, он что-то сказал про Музу, я его пристыдил и вроде как он успокоился. Помню, рассказал о себе, что он беженец из Нагорного Карабаха, был женат, правление нашего ЖСК разрешило ему жить в сторожке в подвале нашего дома. Поговорили об охоте, я пошел в свою комнату и принес ружье-двустволку Зауэр 16-го калибра, которое мне подарила мама, когда я вернулся с фронта. Мадатов хотел взять ружье в руки, но я не дал, сказал, что ружье, жену и трубку в другие руки не дают. Помню, что ружье поставил недалеко, прислонил к стене. Я допил стопку водки, а Захид допивал бутылку, потом возник какой-то конфликт, дальше я практически ничего не помню, только выстрел услышал и увидел, что Мадатов упал рядом со стулом. Сказал Музе, чтобы она вызвала «скорую помощь» и милицию, потом снова какой-то провал в памяти, пришел в себя в камере.

— Помните, как оперативный работник записывал с ваших слов объяснение?

— Очень смутно, там тоже было много народу, в форме и штатском заходили, по-моему, начальник милиции был.

— А что вы говорили работнику уголовного розыска, помните?

— Нет.

— Какое лекарство принимали?

— Не знаю, у Музы спросите.

— Георгий Александрович, а вы часто охотились?

— Да нет. По молодости раз-другой выбирался на охоту, но так никого и не убил.

— Какие у вас будут просьбы? Что принести из одежды, из еды?

— Ничего не надо, только попросите Музу, чтобы она мою трубку мне передала и табаку, я сигареты не могу курить, да и те надзиратели мне приносят.

Я достал из портфеля плоскую жестяную коробку голландского табака и свою прямую трубку.

— Я сейчас спрошу разрешения у дежурного, если разрешит, оставлю вам.

Анна Феропонтовна хлопнула своими ресницами, что означало разрешение.

— Мне выводной сказал, что вы очень известный и дорогой адвокат…

— Георгий Александрович, обо мне поговорим потом, а сейчас я вас очень прошу, припомните все детали разговора с Мадатовым, попробуйте в памяти воспроизвести все по-порядку, кто где сидел, вставал Мадатов или нет, выходил из комнаты или нет. Все в деталях. Я должен дочитать дело, а на днях зайду к вам. Всего доброго.
Рукопожатие у Юматова сильное, рука как будто попала в тиски, но без боли.

Продолжение следует

Борис Кузнецов