Дневник адвоката-камикадзе: дело Георгия Юматова - 3

«Открытый город» завершает публикацию глав из книги российского адвоката Бориса Кузнецова, посвященных «делу Георгия Юматова», всенародного любимца, легенды российского кино, обвиненного в убийстве. Прочитать первую часть можно здесь, а вторую - здесь.

Генпрокурор, который не переступил

В офисе Бюро, который в то время располагался на 23-м этаже одной из Арбатских книжек, я нажал на громкую связь.

— Татьяна Николаевна, срочно соедините меня с Казанником.

С Алексеем Николаевичем Казанником я познакомился в 1986 году, в Иркутске проходил Конгресс по проблемам экологии. На конференции мы с Казанником оказались единственными юристами, занимающимися проблемами экологии.

Спустя четыре года мы встретились в вестибюле гостиницы «Москва», где Казанник жил как народный депутат СССР. С тех пор часто виделись. В 1989 году он получил известность, когда уступил свое место в Верховном Совете Борису Ельцину. Ельцин этого не забыл и после октябрьских событий 1993 года Казанник был назначен Генеральным прокурором России. Тогда, в середине апреля 1994 года, я знал, что Казаннику в должности генерального прокурора оставалось пребывать всего несколько дней. Он выполнил решение Государственной Думы об амнистии участникам октябрьских событий и вопреки давлению дал указания освободить Руцкого, Хазбулатова и других.

— Алексей Иванович, это адвокат Борис Кузнецов, помните меня?

— Помню, конечно. Как вы живы-здоровы?

— Мне необходимо срочно попасть к вам на прием.

— Приезжайте, я сегодня целый день на месте.

Через полчаса моя машина въезжала в ворота здания Генеральной прокуратуры на Пушкинской улице.

— Конечно же слышал про Юматова. Но что там особенного? Обычное убийство.

— Не совсем, Алексей Иванович. Там есть признаки необходимой обороны, а если копать дальше, то это может быть неосторожное убийство, а в худшем для Юматова случае — убийство в состоянии аффекта.

Вкраце излагаю факты, которые удалось установить.

— Да, накопали вы прилично. Откуда у вас такие навыки?

— 20 лет в угрозыске, последние девять лет занимался раскрытием убийств, а потом — учителя были первоклассные.

— А я вот в криминалистике ни хрена не смыслю, приходится читать учебники по уголовному праву и процессу, впрочем, маловероятно, что эти знания мне пригодятся впредь, я дорабатываю последние дни в прокуратуре.

— Я слышал, сожалею. Впрочем, я, честно говоря, и поспешил к вам, пока вы в этом кресле.

— Да, я еще при моем назначении предупредил президента, что буду руководствоваться исключительно законом. Им я и руководствовался, выполняя постановление Государственной Думы об амнистии, когда дал команду освободить Руцкого, Хазбулатова и других участников октябрьского путча. Мне позвонили из администрации президента и сказали, что Борис Николаевич будет недоволен, если я выпущу эту компанию из тюрьмы.

— И что вы ответили?

— Я сказал, что недоволен этим звонком и готов написать заявление об отставке.

— Что будете делать?

— Вернусь в Омск, буду преподавать.

— Не жалеете?

— Может, когда-нибудь и пожалею, но не могу через себя переступить. Я сегодня же дам команду прокурору города возобновить предварительное расследование, удовлетворить все ваши ходатайства.

Пока указание Казанника прошло по инстанциям, а этот период пришелся на первомайские праздники, я практически каждый день встречался с Юматовым, по минутам восстанавливалась картина событий в тот злополучный день, что-то он вспоминал сам, что-то приходилось ему напоминать.

В целом картина происшествия сложилась.

Первый конфликт с Мадатовым возник, когда он по-хамски отозвался о Музе, но Юматову удалось его успокоить. Затем разговор зашел об охоте и Юматов принес из соседней комнаты «Зауер», продемонстрировал его, в руки дворнику не дал и поставил рядом с входной дверью. Затем Мадатов завел разговор о бедности Юматова при том, что он известный артист, и нанес ему тяжкое оскорбление, предположив, что если бы Юматов воевал на стороне Германии, то «…пил бы баварское пиво». Юматов поднялся, а Мадатов схватился за нож, лежащий на журнальном столике. Жора схватился за ружье и направил его в сторону Юматова. Мадатов метнул нож в Юматова, а тот одномоментно нажал на спусковые крючки.

 

Не боялся ни тюрьмы, ни лагеря…

6 мая 1994 года Юматов был освобожден из-под стражи. Практически весь состав нашего Бюро встречал его у входной двери, я отвез его домой.

9 мая я заехал за Жорой и мы поехали на Поклонную гору. Жора был в пиджаке и тельняшке под рубашкой, с колодкой медалей. Объятий, рукопожатий и поздравлений не было числа. Были и рюмки водки.

Через несколько дней позвонил следователь Царев и предложил нам с Юматовым явиться в прокуратуру для ознакомления с материалами дела. Что случилось? Указание Казанника не прошло? Или его решили не исполнять в связи с его уходом?

Звоню Ильющенко, который заменил Казанника на должности генерального прокурора. Правда, он был исполняющим обязанности, впрочем, в этой должности он так и не был утвержден Советом Федерации. Мы были с ним на «ты».

— Леша, привет! Это адвокат Кузнецов. Я звоню по делу Юматова, Казанник дал указание возобновить расследование, а следователь вызывает нас для ознакомления с материалами дела, собирается передавать дело в суд.

— Я знаю, что Казанник дал команду, я ее продублировал, но, видимо, она еще не дошла до следователя. Я обязательно проконтролирую.

— Спасибо, Леша. Я тебе позвоню, если что-то не так пойдет.

Сидим с Юматовым в кабинете Царева. Лист первый. Рапорт дежурного местного отделения милиции. Звонок через 02. Крепкогорская Муза Викторовна. Адрес. Совершено убийство. Направлена оперативная группа. Лист второй. Протокол осмотра места происшествия.

— Боря, я не могу все это читать. Я готов все подписать прямо сейчас.

— Георгий Александрович, вы подпишете, но только после того, как закончу знакомиться с материалами дела.

Телефонный звонок. Царев снимает трубку.

— Да, у меня адвокат Юматова, сейчас зайдем.

— Борис Аврамович, прокурор приглашает. Пошли.

Заходим в кабинет к прокурору. Выходит из-за стола, пожимает руку.

— Мне только звонил прокурор города и дал указание возобновить расследование. Вы заявляли ходатайства?

— Заявлял.

— Алексей Юрьевич, доложите мне материалы дела, а вас, товарищ адвокат, мы будем держать в курсе дела.

Юматов курил на крыльце прокуратуры.

Поехали, расследование возобновили, — я довольно потер руки.

На Юматова это не произвело впечатления, он молчал с мрачным видом.

— Ты зря упираешься, посадят или не посадят, мне уже все равно, для меня жизнь окончилась.

— Жора, я не упираюсь, я свою работу делаю.

Спустя два дня нас вновь пригласил следователь Царев. Я поехал один, Юматов остался дома.

— Борис Аврамович, расследование уголовного дела возобновлено, все ваши ходатайства удовлетворены. Ознакомьтесь с постановлениями.

— Копии дадите?

— Вообще-то не положено, но для вас… Есть какие-то дополнительные вопросы по постановлениям о назначении экспертиз?

— Пока нет, но я буду обязательно присутствовать при повторном осмотре места происшествия.

Осмотр места происшествия — самое главное следственное действие, когда речь идет о расследование ситуационного места происшествия — кражи, разбоя, убийства. Зачастую осмотр места происшествия может указать не только на виновного, но и на мотивы преступления. Тщательность осмотра, внимание к деталям — это тот самый фактор, который всегда или почти всегда позволяет обнаружить следы, которые ведут к преступнику или к выработке основных версий, к обнаружению доказательств.

Когда закончили повторный осмотр квартиры Юматова, я подписал протокол и вышел в прихожую, за мной вышел следователь Алексей Царев.

Он протянул руку.

— Спасибо за науку.

— Да, будет вам…

Потом была пауза. Жору, похоже, вообще не интересовало, что происходит с расследованием, он не раз говорил, что не боится ни суда, ни тюрьмы, ни лагеря.

— В тюрьме я уже был, а лагерь, что лагерь… там тоже люди.

Я позванивал Цареву, но дело затягивалось, сначала проводились экспертизы и допросы, а затем уголовное дело было истребовано Генеральной прокуратурой, где ходило из кабинета в кабинет около девяти месяцев.

Все это время я частенько заезжал к Музе с Жорой, привозил какие-то продукты и ежемесячно деньги. Когда был в командировках, то деньги привозил Миша Васильев, мой водитель.

Пару раз звонила Муза:

— Боря, ты у нас давно не был.

Это был знак, что деньги закончились. Сам Жора никогда не звонил, а деньги всегда забирала Муза.

Однажды, когда мы пили чай в гостиной, уже не помню кто заикнулся о завещании, и Жора сказал, что он напишет завещание на меня. Я категорически отказался:

— Во-первых, это недопустимо с точки зрения адвокатской этики, во-вторых, я и моя семья обеспечены, а в вашем окружении немало близких людей, особенно среди артистов — они люди нуждающиеся.

Позднее я узнал, что Юматовы все свое имущество завещали Вите Мережко. По-моему, это абсолютно правильное решение, я не раз встречался с Витей у Юматовых, он трогательно о них заботился. Это завещание пыталась оспорить Музина племянница, о ее существовании я не знал, во всяком случае, ни Жора, ни Муза о ней никогда даже не упоминали.

Драки и роли

Однажды я позвонил Музе и приехал к Юматовым. Жоры не было, мне пришлось ждать его с полчаса.

— Где ты был?

— Да в церковь заходил.

— Жора, ведь ты никогда не верил ни в Бога, ни в черта. А ты считал, сколько ты немцев положил в войну?

— Это совсем другое дело, там я знал, что они напали, я защищал свой дом, свою маму, а здесь на мне большой грех. Потом, когда мне пришлось воевать, то в большей части я не видел живых немцев, наш бронекатер стрелял по их скоплениям, в кого из них попали, кого убили, кого ранили…

— Ну а в рукопашной на Венском мосту?

— Да, тогда были какие-то ощущения, особенно, когда буквально в пяти метрах я увидел лицо немца, мальчишку лет восемнадцати, я убил его короткой очередью из ППШ. Когда бой стих, я подполз к этому немцу — думал, может быть, он еще жив? Он лежал на спине с неподвижными открытыми голубыми глазами и был мертв. Но самое страшное было позднее, когда я пешком шел по обочине, и это был немецкий укрепрайон. Мы положили там сотни, а может, и тысячу немцев. Стоял жуткий смрад, к которому я так и не смог привыкнуть. Рядом шли танки и самоходки, был слышен шум танковых моторов. Но его перекрывал треск от раздавленных человеческих костей и черепов. Вот тогда мне стало страшно. Иногда я вижу сны и во сне слышу треск этих костей. Война не отпускает.

Жора засыпал табак в трубку, закурил.

В следующий раз разговор зашел о моем любимом фильме «Жестокость», где Жора играл роль молодого сотрудника уголовного розыска Веньки Малышева.

— Представляешь, какие актеры снимались… Николай Крючков, Борис Андреев, а у меня хоть и было с десятков фильмов, но я всегда чувствовал свою неполноценность — отсутствие актерского образования. Играл так, как понимал свою роль. Партнеры помогали. Владимир Скуйбин — режиссер фильма, молодой, талантливый, у него было какое-то редкое заболевание — атрофия мышц, смертельная болезнь, он знал об этом, но продолжал снимать фильмы. В этом фильме личность режиссера для меня сыграла важную роль.

— Жора, расскажи про Высоцкого.

— Наши отношения начались с конфликта. В 1969 году я играл главную роль в фильме «Внимание, цунами». В этом же фильме снималась актриса Театра на Таганке Таня Иваненко, красоты она была необыкновенной, эдакая русская Бриджит Бордо. Я стал оказывать ей знаки внимания, но не знал, что она была девушкой Володи Высоцкого. И у нас дело чуть не дошло до драки. Я тогда понял, что был неправ, и сдержался.

Потом мы с Володей подружились. Началось с того, что мы вместе играли в фильме «Опасные гастроли». А когда Высоцкого не утвердили на роль разведчика Бирюкова в фильме «Один из нас», то Володя предложил меня и сам привел меня к режиссеру фильма Геннадию Полоке. Роль была для меня не совсем обычная, там нужно было актерское мастерство, которого у меня не было, и я комплексовал. Володя мне очень помог тогда. Мы вместе снимались в фильме «Стряпуха». Конечно, Володя — гений. Я долго не мог прийти в себя после его смерти. У нас схожие характеры, его привлекало во мне мое военное прошлое.

— Жора, о какой несыгранной роли ты жалеешь?

Юматов почесал затылок, раскурил трубку, долго молчал.

— О роли Сухова в «Белом солнце пустыни». Эта роль и предназначалась для меня. Мотыль, режиссер этой картины, никого не видел в этой роли, кроме меня. Но зная мой запойный характер, предупредил: «Запьешь — сниматься не будешь». Я много времени провел над сценарием, писал свои заметки по роли, мы обсуждали их с Мотылем. Конечно, я не предполагал, что картина будет иметь такой оглушительный успех.

Но прямо перед началом съемок в автомобильной катастрофе по дороге в Прибалтику погиб режиссер Курихин, с которым я дружил много лет. Я снимался в его картине «Не забудьте: станция Луговая». Ту самую машину, за рулем которой он заснул, мы покупали вместе. Больше того, ему бы не продали эту машину, если бы я не пошел по начальству. Я ему ее «выбил». Я держался на похоронах и на поминках, а вечером в гостиницу «Октябрьская», что у Московского вокзала, в номер заглянул Александр Суснин, это старый приятель Курихина. С ним был еще кто-то. Они пили, а я нет. Потом Суснин обвинил меня в смерти Курихина, я ему врезал, его друзья набросились на меня и мне досталось. В этот день я развязал.

Появился перед Мотылем с фингалом под глазом. Разговор был короткий: «Договор был? Был. Так что извини». Когда я потом смотрел фильм, то видел в нем себя, только лицо было другое. Вера Линт, которая работала с Мотылем над этим фильмом, рассказывала мне, что Толя Кузнецов смотрел мои пробы, мои заметки. Сыграл он хорошо, к нему никаких претензий у меня нет. Сам виноват.

В молитвах о прощении

Проходили недели, а из прокуратуры по уголовному делу не было никаких известий. Я снова позвонил Алексею Ильюшенко. Мы встретились с Лешей в его кабинете, я подробно рассказал ему про дело Юматова, и он пообещал разобраться. Примерно через неделю он позвонил мне сам и сказал, что дело у него на столе, и он считает, что в действиях Юматова есть признаки превышения пределов необходимой обороны. Если Юматов даст согласие, то уголовное дело будет прекращено по амнистии.1
Мы встретились с Жорой и я популярно стал ему разъяснять правовую сторону его дела.

— Есть несколько статей в Уголовном кодексе, по которым можно было бы квалифицировать твои действия. Во-первых, это убийство в состоянии сильного душевного волнения, вызванного неправомерными действиями самого погибшего. Но это может быть в том случае, если убийство умышленное. Судя по обстоятельствам, намерения убивать Мадатова у тебя не было, а поэтому эта статья к тебе неприменима. Следующая статья — неосторожное убийство. Эта статья применяется тогда, когда человек, совершивший убийство, не желал наступления смерти, не предвидел, что действия могут привести к смерти, но мог и должен был предвидеть. Вопрос: мог ли ты предвидеть, что 25 лет назад ты повесил на стенку заряженное ружье? Я на этот вопрос отвечаю однозначно: не мог. В этом случае имеет место невиновное причинение, говоря юридическим языком — казус. С моей точки зрения, твои действия можно квалифицировать как необходимую оборону в сочетании с невиновным причинением смерти. В этом случае уголовное дело подлежит прекращению за отсутствием состава преступления. Прокуратура, а я разговаривал с генеральным прокурором, считает, что имело место превышение пределов необходимой обороны, и уголовное дело они могут прекратить по амнистии. Но для этого нужно твое согласие.

— А если я не соглашусь, что будет?

— В этом случае мы выходим в суд и в суде добиваемся оправдательного приговора.

Юматов надолго задумался.

Я хорошо понимал, что означал бы судебный процесс для больного, физически и психологически измотанного Юматова, перенесшего уже два инфаркта. Именно опасения за здоровье подзащитного и нежелание доставлять ему дополнительные переживания стали единственной причиной, по которой я мог бы отказаться от полной реабилитации, которая для Жоры могла бы обернуться «пирровой победой».

— Ты знаешь, я этого суда не перенесу, загнусь прямо в зале судебного заседания.

— Конечно, твое согласие на применение амнистии — это наступление на горло моей адвокатской песни, я абсолютно убежден, что добьюсь оправдательного приговора, но для меня твое здоровье важнее моих адвокатских амбиций. Я напишу заявление о твоем согласии на прекращение дела по амнистии.

Спустя день я привез Жоре текст заявления. Вот выдержка из него:
«Несмотря на то, что при рассмотрении уголовного дела в суде я мог быть оправдан, мое состояние здоровья лишило меня сил, и я не могу дальше вести борьбу, которая приведет меня к смерти. Как верующий и честный человек, считаю себя виновным перед Богом и людьми. Хочу провести остаток своих дней в молитвах о прощении и спокойно умереть в своей постели…»

— Ты очень точно описал мое состояние. Спасибо тебе за все. Никогда не забуду…

Жора долго держал меня в своих объятиях.

Через неделю я получил от следователя Царева уведомление о переквалификации действий Юматова с умышленного убийства на убийство при превышении пределов необходимой обороны и прекращении дела по амнистии.

…С Жорой мы виделись нечасто, я был завален делами, много времени проводил за границей со своими иностранными клиентами. Он за эти годы сильно изменился, заметно состарился, в рот не брал спиртного, забросил свою машину, не садился за руль, хотя машина была одной из его страстей. Со слов общих знакомых, стал регулярно заходить в церковь, хотя раньше никто из его окружения не замечал его склонности к вере.

Врачи обнаружили у Юматова аневризму аорты брюшной области, сделали операцию, разрыв аорты привел к внутреннему кровотечению и практически к мгновенной смерти. Как жил Жора Юматов «на разрыв аорты», так и умер от разрыва той же аорты.

Наследство Веньки Малышева

В начале октября 1997 года в аэропорту Джона Кеннеди перед посадкой в самолет зазвонил московский мобильный телефон. Звонила Муза.

— Жора умер. Ты можешь приехать?

— Муза, я в Нью-Йорке, вылетаю в Москву. Прилечу, сразу приеду.

В квартире Юматова я застал Витю Мережко, заходили какие-то люди, на столе стояла водка.

— Витя, а где Муза?

— Спит, пьяная. Не просыхает…

— Кто занимается похоронами?

— Жариков готовит панихиду в Доме кино, а я занимаюсь кладбищем. Нужны деньги.

Витя назвал сумму.

— С этим проблем не будет.

Выступал на гражданской панихиде, плохо помню, что говорил, душили слезы. Жорин гроб накрыли Андреевским флагом Черноморского флота, который в свое мне вручили на борту большого противолодочного корабля «Азов» за защиту Черноморского флота и Российской общины Севастополя.

На Ваганьковском кладбище много знакомых лиц, но я находился в прострации то ли от горя, то ли от джетлага. Помню Женю Жарикова и Михаила Глузского. Михаил Андреевич Глузский был соседом Юматова, жил под ним, отзывался о Юматове нелестно, видимо его «доставали» скандалы, которые были у Жоры с Музой. Поэтому я удивился, увидев его на кладбище. Спустя несколько лет, бродя по Ваганьковскому кладбищу, я наткнулся на могилу Михаила Андреевича. Впрочем, Жору, мягко говоря, не любили многие в актерской среде, одни завидовали его неожиданному и быстрому успеху, другие говорили об отсутствии у него актерского образования и артистического таланта.

Поминки были в ресторане Дома кино, тоже все как в тумане. Помню, что выступал, сидел рядом с Татьяной Конюховой.

После Жориной смерти я бывал у Музы всего несколько раз. Однажды позвонил Витя Мережко и сказал, что он собирает деньги на памятник Жоре и Музе. Мы договорились встретиться в ресторане Дома кино, где я передал ему не то 3, не то 5 тысяч долларов.

Потом в прессе мелькали публикации, что какие-то родственники Музы претендовали на наследство, но никого из них ни в самые тяжелые дни, когда Жора сидел в Матросской тишине, ни на похоронах Жоры я ни разу не встречал.

После смерти Жоры и Музы время от времени появляются фильмы и телепередачи. В одной из публикаций я прочитал, что популярный художник Никас Сафронов подключил меня к делу Юматова, чего на самом деле не было. 

В другой публикации я прочитал о «большой роли» в освобождении Юматова Василия Ланового. С Лановым я познакомился в 1994 году, когда он в составе одной из бригад, которые называли себя «шестидесятниками», участвовал в нескольких концертах в Израиле. В составе бригады был Олег Ефремов, Эммануил Виторган, Борис Мессерер с Беллой Ахмадулиной, Леша Козлов — чудный человек и большая умница, тот самый «Козел на саксе», Лариса Голубкина, Буба Кикабидзе и Нани Брегвадзе. Перемещались мы из Тель-Авива в Иерусалим и Хайфу на автобусе. Всю дорогу Лановой ворчал про «избранный народ», про «сионистский заговор» и другие антисемитские сказки. Народ помалкивал, Лановой давно имел репутацию определенного рода. На заключительном ужине в небольшом кафе в Натаньи я произнес тост за еврейский народ, перед которым даже антисемиты со сцены склоняют голову. Народ заржал, Вася нахмурился и пить не стал. С этого времени я его никогда не встречал. О его роли в деле Юматова мне ничего не известно.

Жора мне рассказывал, что у них с Лановым был какой-то конфликт, но позднее, на фильме «Офицеры», они подружились, на похоронах и на поминках Жоры я его не видел.

Когда мы с Жорой говорили о фильме «Жестокость», я напомнил ему ключевую фразу его героя: «Я отвечаю за все, что было при мне…» Он тогда надолго задумался. Этот фильм я видел задолго до встречи с ним, а фраза молодого сотрудника угрозыска Веньки Малышева стала моим девизом. Это и сейчас мой девиз: «Мы отвечаем за все, что было при нас. Мы обязаны отвечать за то, что будет после нас».

…Прошли годы. Я дописывал эту главу в своем кабинете в предместье Риги в июле 2017 года, где мы живем с моей любимой Марианной. За десять лет эмиграции у меня брали интервью, снимали в фильме, посвященном Юматову, по первому российскому каналу несколько раз показывали передачу о Юматове с моим участием. Однажды Леня Филатов мне сказал, что «если бы в твоей адвокатской профессии было одно дело Юматова, то ты бы навсегда остался в истории российской адвокатуры». Я так не думаю, но история — это собрание фактов о прошлом, а в моем прошлом было дело Великого Русского Актера, и это факт.

Борис Кузнецов, "Открытый город"